Доносы не были в чести ни в какие времена, независимо от степени достоверности содержащейся в них информации. Раскрытие крупных коррупционных схем в Армении и громкие задержания последнего времени породили ожидаемый побочный эффект: пошла волна доносов, тайных или открытых, но от этого не менее неприглядных.
Некоторым людям кажется, что они во всем, всегда и беспрекословно правы, поэтому жалуются, например, на медсестру в поликлинике — она, по их мнению, прикарманивает лекарства, на заведующую детским садом, которая экономит, как они считают, на гречке, или на представителя кондоминиума: этот, как им кажется, собирает с каждой квартиры плату за пользование лифтом на 100 драмов больше, чем выходит по безупречным расчетам доносчиков.
Причем доносительство идет именно на людей калибра медсестер и сборщика платы за лифт, ведь согласимся, что фраза "донос на мэра города" или "донос на министра Всякого Разного" звучит бессмысленно и даже глуповато. На таком уровне обычно все, включая простых обывателей, обо всем отлично знают.
Вот потому и хочется улыбнуться, когда, например, начальник полиции Армении Валерий Осипян говорит, что "у нас были данные о том, что в машине Александра Саргсяна хранится оружие. Для проверки законности мы отвели его в отделение, оружие оказалось законным, и сейчас производится экспертиза". Делайте со мной, что хотите, но не может Осипян не знать о степени законности оружия, принадлежащего Александру Саргсяну, не может по определению.
Давно, еще в студенческой молодости в Питере, в ту пору Ленинграде, довелось пожить в коммунальной квартире. Соседом был сильно пьющий старичок, бывший работник НКВД, причем работник из тех, о которых шла самая дурная слава. В начале 1950-ых, с концом культа личности, его из органов попросили, и он работал трудовиком в школе, потом сторожем, а когда стал пенсионером, то и отдался одной, но пламенной страсти.
Впрочем, иногда и на него снисходили минуты трезвости, и тогда он рассказывал много интересного. Сильно врезалось в память его откровенное презрение к осведомителям, которых было пруд пруди во время репрессий. Он говорил, что в органах их терпели только потому что они давали им материал для работы, но даже эти опричники брезговали пожимать руку доносчику.
Да и, кроме того, кому из нас неведомо, что любое районное отделение полиции (как и милиции в советские времена) имеет штат собственных осведомителей, которых знают в каждом дворе по именам и в лицо. Так что незачем отбивать у этих людей их непростой хлеб: все, что нужно, о любом лифтере или смотрительнице общественного туалета, те, кому надо, все отлично знают.
А самое главное: никакой донос не может автоматически становиться клеймом на том, на кого доносят. Преступником человека может признать только суд, если я ничего не путаю, причем до суда должно быть проведено следствие — по всем правилам и предписаниям, с соблюдением буквы и духа закона. И презумпцию невиновности никакая революция не отменяет, а если отменяет, то это не революция, а торжество беззакония.
Впрочем, как всегда в подобные переживаемым нами сейчас эмоционально неустойчивые времена, наружу выходят разные неприглядные человеческие качества — из тех, кто этими качествами обладает, разумеется. Доносительство — одна из самых неприглядных черт личности, вряд ли я ошибаюсь. Крикнуть "держи вора" может всякий, а вот подумать, как отзовется слово сказанное, какой оставит след на том, кого этим словом назвали, способны уже не все.
А может, он и не вор вовсе, а слово прилипло, и уже не отдерешь. И пойдут шептаться по паутинам в углах — мол, не посадили, потому что родственники есть важные, или откупился, или сам сдал кого-то. Так и расползется снова зараза, а против нее, такой, никакого дуста еще не придумали.
Да и противное это занятие, честно говоря. Особенно, когда со стороны смотришь.
Рубен Гюльмисарян, https://ru.armeniasputnik.am/