Когда в ереванской музыкальной школе имени Тер-Гевондяна с выставки детских работ срывают рисунок десятилетней девочки и объявляют его «антигосударственным шагом», нормальному человеку хочется протереть глаза и переспросить: не послышалось ли? Когда выясняется, что «преступление» заключалось в изображении степанакертского памятника «Мы — наши горы», того самого «Папика и Татика», который десятилетиями был символом не только Арцаха, но и всего армянского упрямства, — впору задаться вопросом: в какой стране мы живем и кто эти люди, что взялись распоряжаться нашей памятью?
Когда временно исполняющий обязанности директора, человек, судя по всему, глубоко равнодушный и к музыке, и к детям, и к элементарным приличиям, срывает работу с формулировкой «антигосударственный шаг» — это, конечно, само по себе за гранью. Но куда страшнее другое. Как отмечает в своей передаче «Тема дня» Акоп Бадалян, произошедшее — не досадный эксцесс, не перегиб на местах, не глупость одиночки, возомнившего себя большим начальником, чем он есть. Это — закономерный результат той атмосферы, которая целенаправленно и методично насаждается в стране. Атмосферы, в которой память становится преступлением, а тоска — антигосударственным шагом.
Хотим быть правильно понятыми.
Речь не о том, что детские рисунки не могут быть неудачными или что любое проявление ностальгии автоматически священно. Речь о том, что в нормальном обществе взрослый человек, увидев рисунок ребенка, изобразившего свой утраченный дом, способен испытать что угодно — сочувствие, боль, стыд, наконец, — но только не желание сорвать его со стены и публично заклеймить. Для этого нужно, чтобы внутри что-то окончательно сломалось. Или чтобы сверху был послан недвусмысленный сигнал: можно. Нужно. Приветствуется.
И сигнал этот, увы, послан. Бадалян в своей передаче обращает внимание на то, о чем многие предпочитают молчать. Есть конкретный текст. Есть статья 8-я так называемого мирного договора между Арменией и Азербайджаном, где вперемешку свалены «сепаратизм», «экстремизм», «нетерпимость» и прочие слова, каждое из которых при желании можно натянуть на что угодно. Возникает резонный вопрос: зачем вообще понадобилось включать этот пункт в договор? Разве Армения не является участницей десятков международных конвенций, где все это уже прописано? Разве мы не осуждаем экстремизм в рамках ООН, ОБСЕ, Совета Европы и еще черт знает каких структур? Зачем дублировать это в двустороннем документе с Баку?
Затем, отвечает Бадалян, чтобы создать правовой механизм. Механизм, с помощью которого любое упоминание Арцаха — в школьном сочинении, в газетной статье, в детском рисунке — можно будет подвести под одну из этих категорий и потребовать от Еревана преследования. Не сделаете — нарушите договор. Сделаете — станете соучастниками уничтожения собственной памяти.
И вот уже мы видим, как этот механизм обкатывается в тестовом режиме. Сначала высокопоставленные чиновники начинают шарахаться от слова «Арцах», как черт от ладана, и судорожно поправлять себя: «Карабах, Карабах, только Карабах». Те самые люди, которые еще вчера с широкими улыбками фотографировались в Агдаме и клялись, что это их родина. Потом премьер-министр в своем августовском послании 2024 года заговаривает о необходимости «пересмотреть форму и содержание поминовения павших за родину». Потом находится конкретный исполнитель на конкретном месте — и пересматривает. Срывает. Клеймит. Докладывает.
И вот здесь мы подходим к самому тревожному. Нам пытаются внушить, что речь идет о частностях. О том, что один директор переусердствовал, а один премьер-министр неудачно выразился. Но это не частности. Это система. Это та самая система, которая в любом обществе, переживающем демонтаж собственной идентичности, действует по одному и тому же шаблону. Сначала — создать скепсис по отношению к символам. Затем — объявить их неудобными. Затем — опасными. И наконец — преступными.
Дело здесь, конечно, не в том, талантливо или нет нарисовала девочка свой Степанакерт. И даже не в том, имел ли право и.о. директора снимать работу с выставки. Дело в том, что мы рискуем оказаться в стране, где человек, помнящий свой дом, становится врагом. И где те, кто готов это остановить, вынуждены уходить — как та учительница, которая вернула рисунок на место и покинула школу, сказав, что не может работать там, где так поступают с детьми.
Именно об этом — передача Акопа Бадаляна. О том, что происходящее нельзя списывать на чью-то личную глупость или холуйство. Что это — политика. Что у нее есть юридический каркас, который пока не вступил в силу, но уже прощупывается, обкатывается, тестируется на живых людях. И если сегодня мы позволяем преследовать тоску десятилетней девочки, то завтра это будет тоска целого народа. А послезавтра — любого, кто осмелится помнить что-либо, не вписывающееся в новую, «мирную» картину мира.
Нас, конечно, попытаются убедить, что мы сгущаем краски. Что все это — лишь временные издержки, необходимая плата за мир, за будущее, за то, чтобы «работать, работать и работать». Но позвольте спросить: какое будущее может быть у народа, который отказывается от собственного прошлого? Какое «мирное небо» может быть над страной, где детям запрещают рисовать горы, потому что эти горы — не в той географической реальности, которую утвердили за нас другие? И наконец: если мы соглашаемся с тем, что наша память преступна, то не значит ли это, что мы сами себе выносим приговор?
Пока мы молчим, у нас отнимают право помнить. Пока мы делаем вид, что это «частности» и «перегибы на местах», — нам переписывают историю. Пока мы оправдываем тех, кто стыдится Арцаха, — мы растим поколение, которое вообще не будет знать, что такое Арцах. И когда завтра нам скажут: «Забудьте», — у нас уже не останется ни рисунков, ни свидетелей, ни голоса, чтобы возразить. Об этом, собственно, и говорил Акоп Бадалян. И пришло время к нему прислушаться. Пока нас ещё не поздно.
https://armtribunal.com/