Читатели Информационного центра «Еркрамас» уже знакомы с прозой Гагика Амиряна по ранее опубликованным на нашем сайте материалам — «Пока ещё невозвращённый Карс и нетронутая легенда» и «Когда молчание становится соучастием: последний урок». В этих текстах автор проявил себя как внимательный и глубокий рассказчик, для которого история — не отвлечённое прошлое, а живая память народа, боль, нравственный урок и пространство личной ответственности.
Новая работа Гагика Амиряна — повесть «Колоколец» — продолжает и углубляет эту важную для армянской литературы и общественной мысли тему. Перед нами не просто художественное повествование о трагических событиях 1915 года и их последствиях. Это история о памяти, которую нельзя убить; о вере, которую невозможно вырвать с корнем; о связи поколений, сохраняющейся даже тогда, когда разрушены дома, опустели сёла и, кажется, сама жизнь расколота на «до» и «после».
В центре повести — судьба молодой армянки Наре, её отца, сельского священника Симона, и маленького церковного колокольца, который из детали сельского уклада превращается в большой символ. Символ родины, веры, утраты, спасения и возвращения. Через судьбу одной семьи автор говорит о судьбе целого народа — народа, прошедшего через геноцид, изгнание, сиротство, долгие десятилетия молчаливого выживания, но сохранившего главное: память о себе и внутреннюю верность своим истокам.
Особая сила повести — в её образности. Горная Армения, церковь, дорога на восток, река, гора Арарат, колокольный звон — всё это в тексте не просто фон, а живая ткань повествования. У Гагика Амиряна природа, предметы, человеческие жесты и слова соединяются в единое пространство исторической памяти, где личная трагедия становится частью национальной судьбы, а маленький колокол — голосом целого мира, который пытались уничтожить, но который всё равно продолжает звучать.
Для «Еркрамаса» особенно важно публиковать произведения, обращённые не только к чувствам читателя, но и к его историческому сознанию. Время идёт, сменяются поколения, но темы памяти, правды и преемственности не теряют своей актуальности. Напротив — в эпоху, когда многое подвергается забвению, а в угоду навязанной врагом пораженческой политике «реальной» Армении даже трагедию Геноцида армян хотят вытравить из сознания народа, художественное слово нередко оказывается одним из самых точных способов сохранить подлинное содержание прошлого.
Предлагаем вниманию читателей новую повесть Гагика Амиряна «Колоколец» — произведение о боли и стойкости, о разорванной, но не исчезнувшей связи времён, о звоне, который способен пройти через десятилетия и вновь прозвучать там, где жива память.
Колоколец
Пролог
Обострённый инстинкт опасности вырвал Наре из дремоты. Она мгновенно проснулась, осознав природу звука, который сквозь сон проникал в её сознание. Словно держа ухо к земле, она уловила медленно приближающийся дробный нарастающий стук, который вскоре перерос в тихий топот копыт. Не раздумывая, Наре встала и бросилась в ближайшие густые заросли шиповника, не обращая внимания на колючки, впивающиеся в кожу лица и рук. Хурджин – двухслойный мешок остался у дерева. Ее непривязанная лошадь, находясь за полуостровком выступающих деревьев в середине прогалины и скрытая от прямого взгляда со стороны тропы, жадно щипала густую, сочную траву.
Через несколько секунд из-за холма на тропе показался всадник. Девушка, медленно, одной рукой, вытянула из-за пояса отцовский кинжал.
Всадник приблизился и, заметив брошенный у дерева мешок-хурджин, натянул поводья. Его конь беспокойно переступил с ноги на ногу и прянул ушами, будто учуяв чужой, затаившийся в кустах страх. В седле сидел немолодой, грузный турок. Он неторопливо повернул голову, и его тяжёлый, внимательный взгляд начал медленно обшаривать окрестности. Лошадь девушки он не увидел. Не распознав опасности, он слез с коня и направился к мешку. Сначала он пнул его ногой, затем заглянул внутрь. Достав с одной сумки широкое полотенце, он развернув, увидел лаваш. Заглянув во второй отдел мешка, он сначала не понял, что перед ним, но когда осознал, что это маленький колокол, сильно удивился, подняв брови в недоумении. Видимо, он тут же решил, что мешок лежит здесь не просто так, и хозяин где-то поблизости. Он встал и, уже более внимательно осматривая округу, вынул из-за пояса ятаган. Перестав пастись, наблюдавшая из-за деревьев лошадь Наре насторожилась: уши встали торчком, ноздри раздулись, улавливая незнакомый запах.
Когда глаза турка прошли густые кусты дикого шиповника, с усыпанными на них ярко-розовыми крупными цветами, он вдруг остановил взор. Ему показалось, что он увидел пару глаз. Они мелькнули на одно лишь мгновение, два темных, живых блеска в густой шторе из веток. Турок замер. Он остановил свой взгляд перед собой, но не решился повернуть голову туда, где ему показались смотрящие на него глаза. И он понял, что хозяин этих глаз и был хозяином мешка. Он сильно, до боли в костяшках, сжал рукоять своей сабли. Тело покрылось холодом. Горло перехватило тугим спазмом, не давая ни вздохнуть, ни сглотнуть. Пальцы, сжимающие рукоять, стали влажными и чужими, будто принадлежали другому человеку. Капля холодного пота медленно, словно мерзкое насекомое, начала ползать по его спине. Он не стал поворачивать голову в сторону кустов.
Вдруг лошадь Наре фыркнула и издала голос, как бы предупреждая об опасности. Турок, вздрогнув, повернул голову в сторону звука, и только тут он заметил лошадь, настороженно выглядывающую из-за ажура деревьев. Чувство первобытного испуга полностью им завладело. Турок спешно сделал несколько шагов задом. Не заметив торчащего из земли замшелого камня, он споткнулся и с глухим стуком упал на землю. Падение вырвало его из оцепенения. Страх подхлестнул, как плеть. Турок быстро вскочил на ноги, уже не заботясь о достоинстве. Он развернулся и, чуть ли не срываясь на бег, бросился к своей лошади. Конь, чувствуя панику хозяина, тревожно переступил с ноги на ногу и начал опять подергивать ушами. Мужчина одним легким движением вскочил в седло. Уже на коне он обрел толику былой уверенности. Теперь он мог бежать. Он медленно, с явной неохотой, повернул голову и пристально всмотрелся в сторону проклятых кустов. Ничего. Лишь переплетение густых зарослей. Никаких глаз, никакого движения. Всадник с досадой сплюнул на землю. Он слегка пришпорил коня, заставляя его перейти на быструю рысь, и пробормотал какое-то проклятие себе под нос. Звук копыт, глухо стучащих по лесной тропе, постепенно удалялся, растворяясь в тишине. А из-за кустов шиповника, провожая его долгим, немигающим взглядом, смотрели два темных глаза.
Наре, двадцатидвухлетняя высокая красивая девушка с копной волос цвета темного каштана, обрамляющих лицо с выразительными карими глазами, чудесными густыми ресницами и твердым взглядом, затаив дыхание, наблюдала за удаляющимся всадником.
Она продолжала смотреть на тропу, пока звук копыт не исчез совсем. Страх, который сковал её, постепенно отступал, уступая место облегчению и осознанию того, что опасность миновала. Наконец, когда звуки мира снова стали привычными, Наре осторожно выбралась из зарослей. Руки и щёки горели от царапин.
Она пошла к лошади, взяла ее за поводья, привела и остановилась у старого дерева. Взвалив тяжелую ношу на плечо лошади, она сделала несколько шагов вверх по склону, но тут же замерла. Нет, сейчас нельзя. То, что она шла до сей поры днем, было ошибкой. Сейчас еще светло и идти опасно. Солнце еще высоко, а дневной свет для нее уже злейший враг — всевидящий и безжалостный. За два дня изнурительных скитаний она только что усвоила урок: как легко можно стать добычей. Лишь ночь может быть союзницей, единственной надеждой в этом молчаливом, враждебном мире.
Через некоторое время она нашла небольшую заросшую лощину, укрытую со всех сторон густым высоким подлеском. Здесь, в этом зелёном укрытии, она вместе со своей лошадью Шушан сможет перевести дух и дождаться конца тревожного дня.
Время ползло, тянулось, как густая, липкая патока. Даже медно-оранжевая луна, казалось, пленница этого мира, с трудом пробивалась сквозь расщелину черной горы.
Когда наконец последний луч солнца погас, оставив после себя лишь серую пелену сумерек, Наре вышла из зарослей, села на лошадь и направила ее размеренным, медленным шагом по горизонтали склона. Через некоторое время она услышала журчание воды. Путь привел её к ручью, где из-под скользких валунов сочилась ледяная горная вода. Сперва выпила лошадь, потом девушка зачерпнула несколько пригоршней хрустальной влаги и жадно выпила. Выпрямившись во весь рост, она с тяжелым чувством в душе обернулась. Хотя родное село скрывалось за горами, она долго смотрела в ту сторону. В ее скорбных глазах отражалась глубокая, тлеющая обида. Но ей нужно идти. Идти и идти. На восток. В сторону Арарата. Пересечь реку — и там, на том берегу, обрести спасение.
Она снова напилась из ручья, села на лошадь и двинулась вперед, растворяясь в сгущающихся сумерках.
Глава 1
Там, где воздух пропитан ароматом чабреца и тишиной, высокогорное небольшое армянское село N, укрываясь от суеты и спешки большого мира, жило своей обособленной жизнью. Оно, как одинокий и уставший путник, прилегло на горном плато у подножия пологих холмов. Чуть дальше находилась огромная лесистая гора, с ярко выраженной лысой макушкой. С северных склонов близлежащих высоких холмов и большой горы стекались с мелодичным журчащим шепотом множество ручейков, сливаясь на равнинной местности по низу села, образуя грустно-ленивую речку, над которой нередко стоял туман.
В этом маленьком селе веками жила часть коренного армянского народа, они там родились, родились там их отцы и деды, прадеды и предки еще со времен Айка. Жили там армяне по своим вековым армянским традициям, называя эту землю Арменией и своей Родиной. Несмотря на все удары судьбы на протяжении веков, здесь они возделывали поля, косили душистое сено, рожали и растили своих детей, вплетая свою жизнь в этот мир, словно нити в вечное полотно.
На краю села, где река неспешно несла свои воды, а земля выступала живописным уступом, стояла крохотная, но дивно прекрасная церквушка. Её стены, казалось, шептали истории минувших веков, и старожилы утверждали, что она видела времена, когда правил род Багратуни.
Перед церковью стояла стройная колокольня, на которой висел не колокол, а скорее колоколец — совсем маленький. И вот уже много лет, каждое воскресенье и по праздникам, старый священник отец Симон поднимался туда, чтобы звонить в него. Даже при весе чуть более десяти килограммов, этот колоколец обладал удивительной силой. От его звона воздух как бы дрожал, звук удивительно разлетался, летал над домами, листьями, садился на листву и на крыши домов. Однажды, когда дочь спросила отца о секрете такого необыкновенного звучания, он, улыбнувшись, рассказал ей о секрете необыкновенного звучания. По словам философа Григора Татеваци, при плавке армянских колоколов к меди всегда добавляли немного серебра. Именно это, по преданию, придавало им неповторимую звонкость и глубину, отличавшую их от всех прочих.
— А еще, – продолжил Симон, указывая на купола церкви, — посмотри, Наре. Видишь, купол колокольни ниже купола церкви?
Наре подняла глаза, следуя за отцовским взглядом. Действительно, купол колокольни был заметно ниже главного купола храма.
— Да, отец. В этом есть какой-то смысл? — спросила она, чувствуя, что за этим кроется что-то важное.
Симон кивнул.
— Конечно, доченька. Церковь у армян — она и есть Арарат, гора Арарат. Малый и большой купола являются образами священной для нас двуглавой горы. Большой купол — это Масис, Великий Арарат, символ нашей веры, нашей истории, нашей непоколебимости. А малый купол, купол колокольни, — это Сис, Малый Арарат, который всегда рядом, всегда поддерживает, но никогда не затмевает величие главного. Колокол зовет нас к Арарату, к нашим корням, к нашей вере. Его голос — это голос нашей земли, нашей памяти, нашей надежды. И каждый раз, когда ты слышишь его звон, помни, что это не просто звук. Это эхо веков, это молитва, это часть нашей души, которая зовет нас домой, к нашему Арарату.
На другом краю села, где тропинка терялась в луговых травах, стоял невысокий дом. Там и жил, беспокойный по натуре, старый священник Симон, со своей дочерью Наре. Это был высокий, худощавый пожилой мужчина с пергаментным лицом и седой короткой бородой. Его выдающийся лоб придавал ему вид скорее старого учителя или философа, нежели священника. Ряса на нем была выцветшей, но на груди, на серебряной цепи, ярко выделялся армянский крест с расцветшими концами. В его облике было что-то от базальтовых скал Армении - та же незыблемая стойкость и суровая чистота линий.
Неспокойным был человек Симон, но то гнетущее чувство, которое уже целый месяц Симона не отпускало, отнюдь не являлось частью его глубинного характера. Тревога, словно назойливая птица, постоянно кружила где-то внутри, а загнанное стойкое чувство страха с каждым днем становилось все сильнее, впиваясь в самое сердце острыми когтями. Встреча с другом в мае принесла мрачные новости: месяц назад османские власти целенаправленно уничтожили армянскую интеллигенцию в Константинополе. Погромы армянского населения начались в марте 1915 года и уже постепенно приобретали массовый характер. Во многих местах происходили разорения армянских сел, а местное население подвергалось жестокой резне.
Положение становилось все более очевидным: над армянами нависла смертельная угроза турецкого ятагана. Хотя об избиении армян ему было известно и раньше, но сейчас, разбираясь в происходящем, отец Симон приходил к мрачному умозаключению. Кроме рассказа своего друга, в конце мая в село появились первые беженцы, которые рассказывали о чудовищной, беспощадной жестокости турок в отношении армян. Но самое странное и горькое было то, что находились люди, отказывавшиеся верить этим страшным рассказам.
— Что мы туркам сделали плохого? — недоумевали они. А некоторые шли дальше, обвиняя самих пострадавших: — Вот такие смутьяны и портят отношения армян и турок.
На фоне всеобщей мрачности в селе было поразительно спокойно, словно беды обходили стороной это Богом забытое место.
В одно воскресное утро священник, видя безмятежность на лицах своих прихожан, решил нарушить привычный ход службы. С тяжелым сердцем он поведал им все, что знал о надвигающейся угрозе, призывая не относиться к происходящему легкомысленно. Вечером того же дня отец Симон у себя дома собрал самых влиятельных, старых и уважаемых людей деревни. Он говорил о надобности донести до каждого недобрые вести, о нависшей опасности. Но самое главное, он призывал их, пока не поздно, подумать о защитных действиях. Его голос звучал с новой силой, наполненный решимостью и верой в то, что вместе они смогут противостоять любой беде:
— Кроме всего, что я сказал, хочу еще добавить, что под предлогом мобилизации в армию и сбора рабочих для дорожно-строительных работ власти собрали и вывезли мужчин-армян, которых затем тайно, отдельными группами уничтожили. Как ни скорбно об этом говорить, но я думаю, что и те немногие, которые были призваны из нашего села, уже убиты. Я хочу, чтобы все знали правду. Но сейчас я не говорю, что мы должны защищаться военным путем. Нет у нас такой силы. Нет сил, нет оружия. Я думаю, что нам нужно немедленно организованно уходить. В русскую Армению. Там переждать, — подытожил свое слово отец Симон и замолчал, ожидая мнения собравшихся.
После недолгого молчания первым заговорил староста Григор.
— Легко говорить — нужно уходить. Как? Многие старые люди, а то и больные. Отсюда до Аракса на лошадях 2 дня ехать. А пешком итого больше.
— Беда, может, минует село. Кому мы нужны? Наоборот, если мы будем кротки, нас никто не тронет, — тихо произнес старый кузнец Торгом.
— Не говори наивные глупые вещи, Торгом, — отец Симон резко прервал его. — Такие разговоры ведут к самоубийству. Ты что, не видишь, что армяне отверженная раса на своей земле?
Селяне еще долго шумели и спорили, но так и не смогли договориться о главном. В итоге, так ни к чему и не придя, разошлись.
Поздней ночью следующего дня с тревожными новостями пришел к отцу Симону староста Григор: из Константинополя пришел приказ о выселении всех армян, а друг курд предупредил о скором нападении жандармов на село.
— Вы что делаете? Спите в ухе осла? Григор, ты мне сделал много доброго, и мне будет жаль, если вас убьют, — говорил курд старосте. — Армян режут везде... Повсеместно организованы шайки погромщиков из добровольцев — турков и курдов, чтобы исполнить свой «патриотический долг». К вам тоже подберутся. Я знаю. В живых не оставят никого... Ваши дома уже поделены между ними. Спасайтесь! — сказал курд и поспешно удалился.
Хотя трагизм положения был предельно ясен, сказанное курдом выжигало последние ростки надежды. У отца Симона внутри больно сжалось, чувство тревоги неминуемой смертельной опасности ледяной рукой безжалостно коснулось его сердца.
— Мы и так потеряли много времени, — проговорил Симон. Его голос был ровным, почти без эмоций, словно он пытался удержать себя от паники, от крика, который мог бы вырваться из груди. Он не хотел показывать, как сильно его задело сказанное. Он был священником, лидером, и его слабость могла стать заразительной.
Он сделал паузу, собираясь с мыслями, и продолжил, чуть глухо и надтреснуто, словно слова давались ему с трудом:
— Завтра снова собираемся, и о том, что должно случиться с нами, нужно опять сказать. Мы должны послезавтра начать уходить. Другого выбора у нас нет.
Он осознавал всю тяжесть предстоящего решения. Оставить все — дома, построенные предками, могилы отцов, эту землю, пропитанную их кровью, потом и слезами. А потом мрачно добавил, глядя куда-то вдаль:
— Странное создание — человек, – сказал он, и в голосе его прозвучала усталость веков. — Особенно армянин. Будущий поэт, наверное, напишет о нас: “В смерти ходячий смерти не верит”. Так уж мы устроены, видимо: до последнего отказываемся верить, что с нами может случиться что-то плохое.
Слова священника, полные отчаяния и мудрости, повисли в ночной тишине. Ночная тишина, наполненная тревогой и неотвратимостью, словно сжимала сердца обоих мужчин, заставляя их молчать, каждый погруженный в свои мрачные мысли. Григор, бледный и встревоженный, кивнул.
Он осознал, что отец Симон прав. Курдский друг принес весть, которая не оставляла места для сомнений. Дома, которые они строили и любили, уже были обещаны другим. Это было не просто выселение, это было предвестие полного уничтожения.
— Завтра! – повторил Симон, его голос звучал твердо, несмотря на внутреннюю дрожь. — Завтра мы должны собраться снова. И на этот раз, Григор, мы должны принять решение. Не просто обсудить, а принять. Решение, которое спасет наши жизни. Мы должны уйти. Немедленно. Послезавтра — это уже слишком поздно.
Григор теперь стоял перед выбором, который превосходил все его прежние представления о жизни. Он видел страх в глазах отца Симона, но также видел в них и решимость. Решимость человека, который готов пожертвовать всем ради спасения своей паствы.
— Я соберу всех, тер айр, — сказал Григор, его голос был хриплым от волнения.
— Я скажу им правду. Ту правду, которую они так долго отказывались видеть. Я скажу им, что Бог дал нам разум, чтобы им пользоваться, а не только уповать на чудо. Я скажу им, что наш дом – это не стены, а наша семья, наша вера, наша жизнь. И эту жизнь мы должны сохранить.
Они расстались под покровом ночи, каждый со своей тяжелой ношей.
К полудню следующего дня больше половины взрослого населения собралось во дворе церкви. Начал говорить Григор. Он рассказал о словах курда, о готовящемся нашествии, о том, что их дома уже поделены. Страх, который до этого таился в глубине сердец, теперь вырвался наружу. Но вместе со страхом в глазах многих мелькнула и искра понимания. Отец Симон, стоя рядом с Григором, был еще резче:
— Есть приказ из Константинополя о выселении армян с края. Не знаю даже, куда нас хотят выселить. Я не сомневаюсь, что это будет не выселение, а наша смерть. У нас дети. Мы должны подумать о них.
Сказал, передохнул и взорвался:
— Тем, кто хочет остаться… Знайте! Вы не агнцы, ведомые на заклание, а стоящие и ждущие это заклание! Вам что, мало было страшных, душераздирающих рассказов беглецов о всех тех злодеяниях, которые они видели своими глазами?! Бежать надо! Турки рано или поздно и сюда дойдут. Бежать на восток, в Восточную Армению. Переждать. Русские всё равно разгромят турок. А нам выжить надо, чтобы возвратиться. Погибнем, если останемся тут. Быть вырезанным – не геройство. Выжить для нас — уже подвиг! Мы не можем оставаться здесь. Мы должны уйти, чтобы жить. Чтобы однажды вернуться и восстановить то, что было отнято, — продолжил он.
Было принято окончательное решение: собраться завтра в ущелье над селом, в шесть вечера и выдвигаться. Ждать никого не будут. Без повозок, с лошадьми или без них — двигаться на восток, в Восточную Армению. Кроме основной дороги, ведущей через долину, была еще и старая, узкая тропа, проходящая в некоторых местах по краю обрыва, с нависающими над головой камнями. Вот по этой дороге и пойдут, сколько возможно. Она была опасна, но менее заметна. Когда дорога кончится, придется идти через горы. Идти планировали в основном в темное время суток или даже днем, когда можно было почувствовать, что опасность предельно низка. Надо будет - свернуть с дороги и найдут другой путь движения. Важно было не попасться на глаза врагу. С собой следовало взять лишь самое необходимое и еду. Каждый знал, что впереди — неизвестность, но выбора не было.
Глава 2
Июньское утро следующего дня, умывшись божьими слезами грозового дождя, открыло свои очи синим прозрачным взглядом на эту маленькую часть Армянского нагорья. Было безветренно и нежарко. Воздух, тихий и спокойный, чистый и легкий, еще не тронутый дневным зноем, был прохладен и свеж, словно глоток студенной горной родниковой воды.
Казалось, этот обновленный мир, омытый и очищенный, готов был распахнуть свои объятия для всего светлого и доброго. Таилось обещание чего-то особенного, предвкушение дня, который обещал быть наполненным безмятежностью и тихим ликованием.
Туман, перетекающий от края и до края долины, начал отступать перед натиском солнца, открывая все больше линии ландшафта. Сквозь молочную пелену, показалась, недалекая от села, округлая лесистая гора. Похожая на священный алтарь, ее макушка уже золотилась от восходящего солнца.
Стоя у дома своего, на небольшом холме, Симона чуть знобило от свежей прохлады, но от этой торжественности не хотелось уходить, отвести взгляд от волшебства рождающегося дня и иметь внутреннее ликование гениальным созданием Творца. Чувствуя себя частью этого пробуждающегося мира, существо его наполнялось трепетом и благоговением. Отгоняя чувство неизбежно надвигающейся опасности, от которого смутная тревога и холод проникали в самое его сердце, он словно впитывал всю эту красоту, каждый ее оттенок, каждый звук, каждый запах, чтобы растворить в себе и… унести с собой.
В селе начинали просыпаться другие жители: слышались уже голоса людей, и где-то далеко — звонкий лай собаки…
Симон с трудом оторвал взгляд и, понурившись, побрел к дому.
Придя домой, он первым делом направился к конюшне. Симон отпер засов и вошел. Внутри была грациозная, цвета спелого каштана, лошадь. Симон помнил тот день, когда привел ее домой. Жеребенку не было и года, она была еще совсем крошечной, неуклюжей.
– Наре, как назовем? – спросил он тогда свою дочь.
– Шушан! – не раздумывая, ответила Наре.
Теперь Шушан была взрослой, сильной кобылой. Симон вывел ее и повел за дальний холм, где на пологом склоне раскинулось обширное пастбище, и оставил ее там.
Шушан не нуждалась в зове, не ждала, пока кто-то придет за ней. Шушан знала дорогу и вечером всегда приходила домой. Оставив лошадь на пастбище, Симон вернулся домой. Но вместо того, чтобы пойти в дом, он зашел в сарай. Зайдя в сарай, он безмолвно взял мешок и направился к кладбищу. У могил родителей и жены он задержался, словно в последний раз впитывая их присутствие. Тихо, про себя, он попрощался с ними, а затем двинулся к церкви. В стенах церкви он оставил все свои тревоги, вымолив прощение и надежду. Симон вышел наружу и устремился к стройной колокольне. Поднялся по её винтовым ступеням и, оказавшись на самой вершине, крепко сжал верёвку и с силой дёрнул её.
Звон колокола разнесся по окрестностям, разрывая тишину гулкими ударами. Над затихшим селом звучал прощальный, взывающий зов маленького колокола. С высоты, продолжая бить, Симон вглядывался вдаль, моля Бога о помощи. Слова молитвы смешивались с ударами, а по его бородатым щекам текли слезы. Он не мог остановиться — каждый удар казался воплем его души. Вдруг, сквозь пелену слез, перед его глазами возник образ жены, ушедшей так рано, во время родов единственного ребенка, дочери Наре. Её лицо было таким же нежным, как и в день их первой встречи. А потом появилась мать, словно живая, гладящая его по голове и шепчущая: "Не печалься, сынок. Все наладится. Увидишь. Ты только за ребенком смотри."
Через несколько минут отец Симон перестал бить в колокол, рукавом вытер слезы. Аккуратно сняв колокол, он положил его в мешок и так же медленно спустился вниз, умыл заплаканное лицо, посмотрел на осиротевшую колокольню и, с мешком в руках, направился домой. Он зашел в сарай, поставил на пол мешок и зашел в дом. Наре уже проснулась и знала: вечером они отправятся в путь, на восток, как сказал отец. На другом берегу Аракса, в нескольких километрах от реки, в селе жила тетя Наре, сестра отца. Она помнила, как несколько лет назад гостила там с отцом. Именно там они и намеревались найти убежище, чтобы переждать ненастье.
Симон торопливо проглотил что-то, что оказалось под рукой.
— Дочка, вечером, когда соберемся, прихвати лаваша, сколько есть, и сыра, – сказал он, а затем, понизив голос, добавил: — Колокол я снял. Он в мешке, в сарае. Возьму с собой.
Некоторое время он молчал, погруженный в свои мысли, а потом произнес:
– Сейчас к Григору пойду, посмотрю, как и что там. Ненадолго.
И вышел. Прошло несколько часов...
После полудня дорога, ведущая к селу, вдруг ожила странным, тревожным движением. Густые клубы пыли, поднятые ветром, взмывали в небо, словно зловещие предвестники грядущей беды. Около сотни турецких жандармов и несколько десятков курдов ворвались в село: началось повальное истребление населения.
Наре в ужасе слушала, как вдруг и сразу слились воедино ржание коней, крики жандармов, кричавших:
– Во имя Аллаха, не щадите, убивайте, благословен этот день!
Даже спустя годы она помнила этот звук — жуткую разноголосицу, доносившуюся издалека. Детские крики, тонкие и пронзительные, смешивались с отчаянными, надрывными воплями женщин. Эти страшные звуки боли и ужаса навсегда врезались в её память, как раскаленное клеймо, выжженное в самый чудовищный день её жизни.
В тот момент ледяные пальцы страха сдавили её сердце, парализуя волю. Мир сузился до одной точки, а ноги будто вросли в землю. И вдруг, словно из ниоткуда, появился отец. Его лицо, обычно такое спокойное, было искажено тревогой. Не теряя ни секунды, он схватил её за руку и с силой потянул за собой.
— Домой, домой, скорее! — прохрипел он, задыхаясь от быстрого бега.
В прихожей он одним движением отодвинул стол, сдернул ковёр и вынул из пола прямоугольную деревянную крышку.
— Спускайся вниз, живо! Сиди там тихо, пока я не открою.
— А ты, отец? – дрожащим голосом спросила Наре снизу.
— Не бойся за меня. Оставайся там, не выходи, пока не приду, – ответил он, уже возвращая крышку на место, расправляя ковёр и задвигая стол.
В погребе было темно и сухо, но холодный страх пробирал до костей. Время тянулось невыносимо медленно, каждый удар сердца казался оглушительным в этой тишине. Она прислушивалась, пытаясь уловить хоть какой-то звук извне, но слышала лишь собственное прерывистое дыхание. Она свернулась калачиком, пытаясь согреться, но холод страха был сильнее.
Долгое время царила тишина. Вдруг, словно из другого мира, донесся искаженный крик:
— Лжешь, неверная собака! — и в следующую секунду раздался резкий, оглушительный хлопок — выстрел.
Наре сжалась в комок, почти не дыша. Прошло немного времени и сверху, прямо над её головой, послышался тяжёлый топот сапог. Половицы начали скрипеть. Доносились неясные голоса жандармов. Наре зажала рот ладонями, чувствуя, как ногти впиваются в кожу.
— Здесь пусто! – крикнул кто-то наверху. — Уходим!
Шаги постепенно затихли, уступая место гнетущей тишине — такой густой и безжалостной, что казалось, воздух вокруг застыл
Прошло много времени, прежде чем Наре нашла в себе силы пошевелиться. Её онемевшие пальцы с трудом нащупали края деревянной крышки. Она толкнула её. Сначала крышка не поддавалась, затем, надавив плечом, сдвинула препятствие и выбралась наружу.
В доме было светло от заходящего солнца. Девушка сделала шаг к порогу и замерла. Отец лежал во дворе, прямо у входа. Он словно закрывал собой путь в дом. Его глаза были открыты и устремлены в небо, которое уже не предвещало беды – беда уже свершилась. Она бросилась к нему, упала на колени рядом. Судорожно глотая воздух, она протянула руку. Мягко, почти невесомо, она закрыла отцу глаза, обняла его безжизненное тело и разрыдалась. Слёзы душили, обжигали горло. Она не знала, сколько просидела так, прижимаясь к телу отца. Когда солнце еще не скрылось, а стояло над горой, она, собравшись с духом, спустилась по дороге к соседним домам. То, что она увидела, повергло ее в ужас: повсюду лежали трупы. Старик с простреленной грудью, другой – разрубленный на части, женщины с истерзанными телами. Тут и там лежали две девушки, а рядом – ребенок с пустыми, стеклянными глазами. Вместе со страхом добавилось ледяное, обжигающее и ужасное осознание: она осталась одна в этом зловеще страшном мире.
Дальше идти она не смогла. Ноги подкосились, и, потеряв сознание, Наре упала. Очнулась через несколько минут. Пребывая в мучительном забытье, подняла голову, не совсем понимая, где она и что происходит. Наре попыталась встать, но тело не слушалось. И хоть кружилась голова и трудно было дышать, но сознание медленно начало возвращать память. Она прижала холодные пальцы к вискам. Постепенно дышать становилось легче, а предметы вновь обретали четкие очертания. Поднявшись, покачиваясь, она кое-как добрела до своего дома. Воздух, казалось, стал гуще, тяжелее, но постепенно, словно туман, рассеивающийся под лучами солнца, дышать становилось легче. Предметы, которые еще недавно расплывались перед глазами, вновь обретали четкие очертания, словно художник, тщательно прорисовывающий детали картины. Поднявшись, покачиваясь, словно пьяная от горя, Наре кое-как добрела до своего дома.
У порога ее встретила знакомая, но сейчас такая чужая картина. Лошадь уже вернулась домой. Она стояла у мертвого отца, склонив голову, и тихонько нюхала бездыханное тело хозяина. В ее больших, умных глазах читалось недоумение, она удивленно поднимала голову, словно не понимая, почему тот, кто всегда был рядом, теперь так неподвижен.
Наре не обратила внимания на лошадь. Ее мир рухнул в одночасье, и все, что происходило вокруг, казалось нереальным, далеким. Она пошла вперед, к яблоне, под которой всегда любил сидеть ее отец. Опустившись обратно на землю, она прислонилась спиной к толстому, шершавому стволу. Слезы шли из глаз, обжигая щеки.
— За что? Зачем? — тяжелым камнем задавала она этот вопрос себе и богу и никак не находила ответа. Вдруг она почувствовала мягкое прикосновение к своей руке. Шушан подошла к Наре и, словно понимая ее горе, склонила голову перед ней. В этом жесте, в этом тихом, печальном взгляде лошади было больше утешения, чем в любых словах. Нара протянула руку, погладила Шушан по шее. Она обняла Шушан, уткнувшись лицом в ее гриву. Слезы, которых, как ей казалось, больше не осталось, снова хлынули.
Через час она с великим трудом потащила тело отца в сад, к старой яблоне. Зашла в дом, вынесла единственный ковер. Потом, будто ведомая неведомой силой, вошла в сарай. Рука сама потянулась к лопате. Выйдя в сад, где последние, угасающие лучи солнца окрашивали всё в багровые тона, она начала копать. Земля поддавалась неохотно, каждый удар лопаты отдавался болью в груди, но она продолжала. Когда яма была готова, она ковром завернула тело отца и с неимоверным трудом опустила его в неё. Каждый ком земли, падавший сверху, отзывался глухим ударом в её сердце. Наконец, яма была засыпана. И только тогда, над свежим холмиком, её тело начало сотрясаться от беззвучных, отчаянных рыданий, которые, казалось, вырывали из неё саму жизнь. Были уже темные сумерки, когда она, рыдая и судорожно глотая воздух, опять прислонилась к стволу дерева.
Скоро слезы иссякли, оставив после себя лишь опустошение. Наре подняла взгляд на небо. Луна казалась лицом покойника, а звезды мерцали холодным, безразличным светом. Они казались такими далекими, такими чужими, такими безразличными…
Потом пришло, пронзившее ледяным страхом осознание, что с рассветом вчерашние чудовища снова придут сюда. Оставаться здесь было смертельно опасно, Словно во сне, она вошла в дом. Зажгла свечу. Освещая путь, она прошла в комнату, где под тканью, бережно укрытый, хранился лаваш. Взяла оставшийся лаваш и кусок сыра.
Еда. Зачем? Разве это имеет значение, когда жизнь висит на волоске? Затем, повинуясь тому же странному импульсу, она сбросила с себя все и облачилась в отцовское: рубаху, вязаный жилет, брюки, сапоги. Взяла его старый кинжал. Затем спустилась и направилась в сарай. Нужно было что-то, во что можно было бы положить эти скудные припасы. В сарае взгляд ее упал на мешок. Любопытство, или, быть может, та же неведомая сила, заставила ее посмотреть. Под мерцающим светом свечи внутри тускло поблёскивал колокол. В тот же миг, словно вспышка молнии, в памяти пронеслись слова отца. Он говорил, что снял колокол, снял, чтобы увезти с собой. Поискав, она нашла большой двухотдельный мешок-хурджин. Он был сделан из грубой ткани, но крепкий и вместительный. Сложив провизию в один отдел, она вынула с мешка и поместила колокол в другой отдел хурджина, вынесла из сарая и положила у лошади. Потом вынесла седло, подняла, положила на спину лошади и умело привязала. Последними были удила и поводья. Потом пошла к свежей могиле. Она сидела долго, словно окаменев, не издавая ни звука, не проливая ни одной слезы, пока сон милосердно не забрал её. Когда глаза открылись, ночь всё ещё стояла, густая и непроглядная, но это было уже предрассветное время. Дрожь ещё не ушла из тела, но в глазах, где играл тусклый лунный свет, уже горел новый, жёсткий блеск. В глазах, еще утром девичьих и ясных, теперь застыл свинец.
Поднявшись, она принесла из сарая колотые дрова и прямо на полу развела костер, бросив в него свою снятую одежду. Огонь, сначала робкий, быстро набрал силу, взметнулся вверх, загудел шипящим звуком. Когда деревянный пол начал гореть, а едкий дым заполнил комнату, Наре вышла из дома. С трудом подняв хурджин, она перекинула его через седло лошади. Наре взялась за повод и повела лошадь за собой.
Она ушла, словно вгрызаясь в темноту каждым тяжелым шагом. Она шла и не оглядывалась, не видя ни зловещего отблеска огня, ни слыша звуков пожирающего пламени. За спиной остался не просто дом, а целая жизнь: с ее радостями и горестями, с ее надеждами и разочарованиями, теперь превращенная в пепел и дым, но не покорённая никому. А сейчас ее каждый шаг, тяжелый и мучительно-горестный, отмерял расстояние до новой, неизведанной жизни.
Глава 3
Шли уже четвертые сутки, как она покинула родное село, свой дом, свою прежнюю жизнь. Второй день скитаний оставил в ее душе неизгладимый след. Тогда, едва избежав неминуемой опасности, она остро осознала хрупкость своего существования: каждый шорох, каждый неосторожный шаг мог стать последним. После этого случая с наступлением сумерек, когда мир погружался во мрак, она оживала, превращалась в тень, скользящую по земле, бесшумно и незаметно. Ее глаза, привыкшие к темноте, высматривали любую угрозу, а слух улавливал малейший шорох. Сегодняшний день она вместе со своей лошадью провела, забившись в расщелину скалы.
Горная Армения, противостоящая ненависти, укрывала свою дочь, находя для нее неведомые жизненные резервы.
Сегодня ей всего-то и надо было пересечь горную цепь и выйти к речной долине. Когда густые сумерки начали скрадывать очертания скал, превращая их в силуэты древних чудовищ, она двинулась в путь.
Ночь в этот день стояла чернильная. Луна, доселе верная спутница, освещавшая три дня пути, сегодня затерялась за плотной пеленой облаков. Наре отпустила поводья, полностью доверившись своей Шушан. Умное животное шло размеренным, уверенным шагом, чутко ставя копыта и обходя невидимые в темноте препятствия. Хотя стояла глухая ночь, Наре вдруг показалось, что мрак с правой стороны сгустился иначе. Смутно, на грани восприятия, проступили более темные, чем сама ночь, очертания домов. Ей почудилось, что она проходит вдоль самой окраины какого-то села. Наре не знала, что подошла так близко к человеческому жилью; карта в ее голове рисовала этот путь пустынным и диким.
Внезапно мертвую тишину разорвал яростный, безумный лай. Собака, привязанная где-то неподалеку, выла и захлебывалась в злобе так, словно пыталась вырваться из самой преисподней. Ее лай был настолько настойчивым и сильным, что казалось, цепь вот-вот лопнет под напором слепой ярости. Этот внезапный шум заставил Наре вздрогнуть всем телом, а Шушан под ней нервно захрапела, резко фыркнув ноздрями, и ускорила бег.
Из темноты, словно из самого дома, послышался грубый, заспанный мужской голос:
— Кто тут?! А ну, выходи!
Инстинкт сработал быстрее мысли. Наре вжалась в седло и пришпорила лошадь, пытаясь как можно скорее миновать это проклятое место. Она мчалась вслепую, сердце колотилось в груди, как пойманная птица, а в голове проносились обрывки панических мыслей: « Увидели. Поймают. Господи, пронеси. Умоляю, господи».
Сперва раздался один выстрел, вслед за ним другой. Грохот от выстрелов прокатился глухо. В тот же миг Наре почувствовала резкий, чудовищной силы толчок сзади. Пуля, выпущенная вдогонку, вошла в круп и заднюю правую ногу ее лошади. Шушан взвизгнула — коротко, пронзительно, с нотками боли и смертельного удивления. Ее могучее тело зашаталось. Наре, потеряв равновесие, отчаянно вцепилась в гриву, но лошадь, охваченная паникой и агонией, начала падать. Ее задние ноги подкосились, и она с тяжелым стуком рухнула на каменистую землю.
Погони не было. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием раненого животного и собственным учащенным пульсом Наре. Она подняла голову, пытаясь разглядеть что-то в темноте. Стрелявший, должно быть, решил, что промахнулся, и вернулся в дом. Или, может, просто струсил, боящийся проверить, попал ли и, если да, то во что.
Наре почувствовала, как содрогнулось и обмякло огромное тело лошади. Дыхание прекратилось. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Прошли минуты, а может, и целый час. От падения болели локоть правой руки и поясница. Наконец она отползла на несколько шагов и села. Идти будет трудно, но она пойдет. Она должна. Мысль о том, чтобы остаться здесь, рядом с телом Шушан, до рассвета, была невыносимой. Рассвет принесет свет, а свет сделает ее видимой. С трудом поднявшись на ноги, она, хромая, подошла к лошади. Положила дрожащую руку на ее шею. Шерсть, еще недавно такая живая и теплая, стала жесткой и чужой.
— Прости меня, – прошептала Наре, и слова застряли в горле сухим комком. — Прости, что не уберегла.
Шушан была последней ниточкой, связывавшей ее с домом, с прошлой жизнью. Теперь и эта нить оборвалась. Она в последний раз оглянулась на неподвижный силуэт, темным холмом застывший на фоне едва светлеющего неба. Отыскала хурджин, вскинула на плечо и пошла, уходя как можно дальше от проклятого села.
Впереди небо начало заливаться нежной, акварельной синевой, а силуэты гор вырисовываться все четче, словно вырезанные из черного бархата.
Солнце стояло в зените и проглядывало из-за белых пушистых облаков, когда Наре, изможденная, до предела истощенная, вышла к речной долине. Через час она стояла на самом краю берега реки. Четыре дня она была тенью, скользящей в складках родной земли. Четыре дня мучительного пути отделяли ее от этого места, и теперь она должна была шагнуть в поток и на другом берегу вцепиться за никогда не умирающую надежду.
Река казалась обманчиво спокойной. Вода доходила чуть выше колен, и стоило ей сделать несколько шагов к середине, как коварное течение вцепилось в ноги, пытаясь вырвать из ослабевших рук её драгоценный груз. Не выпуская ношу, прямо в воде, удержав свое равновесие, она отчаянным надрывом, издав глухой стон, снова закинула тяжёлый мешок на ноющую спину. Каждый шаг к противоположному берегу отдавался болью. Наконец, почувствовав под ногами твёрдую землю, она сбросила свою ношу и без сил рухнула на колени.
Стоя на коленях, она, обессиленная, измотанная, начала плакать. Сначала это были лишь тихие, беззвучные всхлипы. Потом слезы потекли. Казалось, все уже было выплакано, но слезы шли и шли.
Это были слезы не только от боли нахлынувшей великой скорби, но и от жалости к себе. Ей было очень жалко себя. Казалось, что сейчас она сидит на пепелище собственной жизни. Именно сейчас ей сильно захотелось маму, которая ушла из жизни слишком рано, отдав свою жизнь за нее. Она не знала, что такое нежные руки, мягкий голос или теплый взгляд очень родной женщины. Ее мир был миром без матери. Она очень захотела маму не как образ, не воспоминание, а живую, родную маму и выплакать все, что накопилось. Эта тоска была острой, почти физической болью. Она была похожа на голод, который невозможно утолить, на жажду, которую нечем утолить. Потом перед ее глазами предстал образ отца.
Двадцать два года ее жизни, и все эти годы он был не просто отцом. Он учил ее ходить, вытирал слезы, когда было больно. Он, несмотря на свою мужскую природу, сумел вложить в нее столько заботы, столько понимания, что она никогда не чувствовала себя обделенной. Сейчас, когда мир вокруг нее рушился, когда каждый день приносил новые испытания, ей отчаянно захотелось его присутствия, его голоса. Жалко было себя не за пережитое и произошедшее, а за то, что никогда не видела мать и не слышала ее голос. Жалко было себя за то, что никогда больше не увидит отца и не услышит его голос.
Слезы кончились. Соленая влага, казалось, иссушила не только глаза, но и саму душу. Стало как-то легче и невесомо. Наре медленно легла на бок, согнулась, подобрала ноги и руки к животу, свернувшись в маленький кокон. В этой позе, напоминающей о самом начале жизни, сон пришел быстро. И ей приснился сон. Не яркий, не кричащий, а сотканный из тишины и нежности. Она стояла посреди двора своего дома, и перед ней была женщина. Нара не знала ее лица, но всем своим существом чувствовала — это мама. Та, которую она никогда не видела, о которой знала лишь по коротким, обрывочным рассказам. Мама ничего не говорила, она просто шагнула вперед и молча обняла ее. Это были объятия, которых Нара ждала всю жизнь – теплые, всепрощающие, укрывающие от всех бед. В них не было ни упрека, ни сожаления, только безграничная, чистая любовь. Рядом с мамой стоял отец. Его лицо, знакомое и родное, светилось тихой, любящей улыбкой. Он протянул руку и нежно погладил ее по волосам, так, как делал в далеком детстве.
— Все будет хорошо, моя девочка — его голос был спокоен и глубок.
Во сне ей было очень легко. Исчезла боль, ушла тревога, растворилось одиночество. Тело стало невесомым, словно перышко, подхваченное теплым потоком воздуха. Было какое-то легкое парение, чувство полета, когда ты не движешься, но земля сама уходит из-под ног, оставляя тебя в объятиях неба. Эта легкость и некая воздушность остались и после того, как она открыла глаза.
Перед открывшимися глазами были нежные зеленые травы. По одной из них медленно ползла божья коровка. Она была ярко-красной, с идеально круглыми черными пятнами на глянцевой спинке. Наре затаила дыхание, наблюдая за этим крошечным чудом. Жучок неторопливо перебирал лапками, дошел до самого кончика травинки, на мгновение замер, словно раздумывая. И вдруг он взлетел. Божья коровка сделала небольшой круг и плавно опустилась на указательный палец Наре. Нара замерла, боясь спугнуть крошечное создание. Чуть погодя жучок снова расправил крылья и взлетел ввысь. Наре проводила его взглядом, пока он не превратился в крошечную красную точку на фоне бескрайнего голубого неба и не исчез, улетев над травами, над полем, к своей собственной, неведомой цели.
Эпилог
После нескольких часов блужданий она нашла дорогу, ведущую в село, где жила одинокая сестра отца.
Пять лет Наре провела под крылом своей тетушки, и именно этот тихий уголок стал отправной точкой для её новой жизни. Там она встретила Арама — беженца из Муша, с глазами, полными невысказанной боли и надежды, который, как и она, искал свое счастье. Она пошла с ним на север Армении, в отдаленное высокогорное село, где сельсовет Араму выделил старый, давно покинутый дом, ставший их первым совместным пристанищем. Жизнь была непростой: многого не хватало, всё давалось с большим трудом. Прошло время и им выделили землю, и Арам, будучи каменщиком, принялся за дело. За два года он построил уютный дом и заложил рядом фруктовый сад. И словно в награду за все что они вынесли, судьба подарила им сына — маленького Симона, чей смех наполнил новый дом жизнью.
Но счастье было хрупким, как осенний лист. Война, страшная и беспощадная, ворвалась в их жизнь, разрушив мирный уклад. Арам был призван в Красную Армию. А потом, в 1944 году, пришла похоронка.
— Пал смертью храбрых... — эти слова выжгли клеймо на ее душе.
Больше она замуж не вышла. Одна, с божьей помощью, она вырастила сына Симона.
Жизнь неумолимо двигалась вперед, и с тех пор много воды утекло. Время, этот неумолимый мельник, перемололо десятилетия. Границы перекроились, идеалы рухнули - не стало великой страны, которая казалась незыблемой, унеся с собой целую эпоху.
Ушла в мир иной и Наре. А в добротном доме, сложенном руками Арама, жил и встречал свою старость их сын Симон. Продолжал жить и колоколец в небольшой, тщательно укрытой нише, ожидания своего рассвета. Колоколец, как эхо далекого, страшного прошлого, когда мир вокруг нее рухнул, когда звуки родного села в один день сменились криками, плачем, кровью и смертью. Маленький осколок армянского мира и веры. Он не звонил, не жаловался. Он просто ждал.
И вот пришел этот день.
В селе никогда не было церкви. Сыновей у Симона было двое – Вардан и Тигран. Вардан в городе выучился на архитектора и со временем стал известным и востребованным специалистом, автором множества красивых и функциональных зданий. Тигран же, младший, обладал острым умом и деловой хваткой. Он занялся бизнесом за пределами Армении, и его предприятия процветали, принося ему значительное состояние.
Несмотря на то, что братья жили вдали от родного села, они никогда не забывали о своих корнях и о мечте своей бабушки Наре и отца. Они были уже состоявшимися людьми, и их финансовые возможности позволяли осуществить давнюю мечту.
Вардан, с присущим ему талантом и вдохновением, взялся за работу. В итоге родился проект небольшой, но изящной церкви с колокольней, гармонично вписывающейся в окружающий ландшафт. В его эскизах церковь выглядела легкой и воздушной, словно парящей над землей.
Получив согласие и благословение от епархии, а также все необходимые разрешения, братья приступили к строительству. Место для церкви выбрали на возвышенности, откуда открывался потрясающий вид на реку, поля и ущелье, окружающие село. Этот холм, казалось, сам ждал, когда его увенчает святыня.
Через два года небольшая, но невероятно красивая армянская церковь с изящной колокольней стояла на холме, словно жемчужина, венчающая живописный пейзаж.
Ее стены из светлого фельзита впитывали солнечные лучи, и в предзакатный час они будто светились изнутри. На освящение церкви собралось все село, приехали гости из соседних деревень и даже из города. Воздух был наполнен торжественным ожиданием. Все знали о судьбе колокольца, который должен был занять свое место на новой колокольне. Знали, что теперь, после долгих лет скитаний и молчания, он готовился к своему новому рождению. Знали, что прежде чем обрести свое новое пристанище, этот маленький колокол пережил нечто большее, чем просто ожидание найти свое место. Он был свидетелем, хранителем памяти, голосом, который умолк почти на век.
Когда наступил торжественный момент освящения, Вардан и Тигран подошли к отцу. Симон сидел на скамье.
— Отец, — голос Вардана дрожал от волнения, — Колоколец нашей бабушки Наре ждал этого дня.
Симон встал и взял стоявший рядом на скамейке колоколец в свои морщинистые руки. Несколько мгновений он смотрел на него, и словно увидел перед собой свою мать, молодую Наре, с ее сияющими глазами и несгибаемой волей.
— Возьмите его, дети мои. Он долго, очень долго ждал этого дня, — сдавленно произнес Симон.
Сыновья вдвоем, с трепетом и осторожностью, взяли заветный колоколец, поднесли и положили перед священниками на стол, застеленный белоснежной скатертью.
Начался обряд и священник приступил к таинству. Он взял колоколец и сначала тщательно омыл его водой из серебряного кувшина. Струи стекали по медным бокам, словно смывая с него вековую пыль времени, а вместе с ней — отголоски пережитых страданий, горечь потерь и долгое молчание ожидания. Затем, с той же заботой, священник омыл его красным вином.
Епископ, зная историю колокольца, подошел к нему с особым благоговением. Он возложил на него руки и начал молиться. Слова его молитвы, произносимые на древнем грабаре, плыли над притихшей толпой, прося о даровании колоколу благодати. Он просил, чтобы его звон был чист и ясен, чтобы он возвещал о Божьей любви, чтобы он стал вечным напоминанием о стойкости веры и о тех, кто отдал свои жизни за нее, чьи имена вплетены в саму историю этого маленького, но великого колокольца.
Затем, с кропилом в руке, епископ начал обряд освящения. С четырех сторон, по числу сторон света, словно обнимая колокол и благословляя весь мир, который услышит его голос, он окропил его святой водой. После этого, с особой торжественностью, он помазал колокол святым миром – благовонным елеем.
Наконец, настал момент, когда колокол должен был занять свое место. Симон остался внизу, его сердце билось в такт шагам сыновей. А Вардан и Тигран, бережно неся свою семейную реликвию, поднялись по узкой лестнице на колокольню. Там, под самым куполом, они прикрепили колоколец к специально подготовленному месту. На мгновение воцарилась абсолютная тишина. Весь мир, казалось, замер в ожидании. Даже ветер, гулявший, стих. Братья взяли в руки веревку, потянули и ударили твердо подвешенный в центре язык о внутренние стенки колокола.
Раздался первый звон. А потом еще и еще. Звоны нежные, чистые, пронзительные. Звон колокольный не оглушал, а проникал прямо в душу. Он разнесся над селом, покатился дальше, над изумрудными полями, где паслись овцы, над весенней бурлящей рекой на дне ущелья и, ударившись о противоположный скалистый склон, вернулся тихим, многоголосым эхом.
Симон закрыл глаза. Хотелось спрятаться в тишине собственных век. И вдруг он увидел своего деда, которого никогда не видел. Не в рассказах матери, а вот так, живого, стоящего прямо перед ним.
Почему то он был одет не в рясу, не в монашеской одежде, а в простую, но добротную крестьянскую одежду. Он просто стоял и смотрел на него, на своего внука. Образ деда растаял, и вдруг в ушах донесся тихий, напевный голос матери Наре, зовущей на ужин:
— Симон, хватить играть. Иди домой, — голос матери был наполнен нежностью, но в нем уже слышались нотки нетерпения.
— Симон! — голос Наре стал чуть громче, чуть настойчивее.
Симон открыл глаза, и мир его закрытых глаз исчез, оставив послевкусие грусти и тепла. Он оглянулся. Люди стояли и молча слушали. Некоторые плакали, не стесняясь своих слез.
Прошло немного времени, и люди стали расходиться. А Симон еще сидел и снизу смотрел на колокол. Когда стало совсем тихо, ему показалось, что колокол, тихо покачиваясь на ветру, стал шептать свою древнюю историю звоннице, на которой висел, и самой церкви, что рядом стояла. Шепчет не звуками, а дыханием металла, едва уловимым звоном, который слышен не ушами, а где-то внутри, в груди, там, где живёт память. Историю о своем далёком селе, где когда-то звенел. Историю о людях, что собирались под его звон, о праздниках и бедах, о том, как однажды пришла беда — и его сняли, чтобы спасти. Историю о своем спасении и о своей тоске. И о клятве — что когда-нибудь он вернётся. Пусть через год, пусть через сто лет, но вернётся туда, где впервые уловил знакомое эхо тех гор, где впервые прозвучал его голос.
Видя, что сыновья ждут отца, Симон медленно встал. Он подошел к ним, обнял их крепко, без слов. Затем, отстранившись, сказал, что идет домой и хочет, чтобы его оставили одного.
Не дойдя до дома, он свернул с дороги и медленно поплелся по узкой тропинке, ведущей на край ущелья, на кладбище к могиле матери.
Воздух был прохладным и чистым, пахло чабрецом и вечностью.